Ответ на повторные замечания Литсоса И. (Жмодиков А. Л.)

В своем предыдущем ответе критику я постарался показать, что он недостаточно хорошо изучил источники и литературу по обсуждаемой теме, и крайне недобросовестно толкует источники, вырывая фразы из контекста и строя далеко идущие выводы на основе единичных произвольно взятых сведений, отбрасывая в то же время без достаточных оснований информацию, “неудобную” для его аргументации или не укладывающуюся в его представления, или попросту умалчивая о ней. Вместо того, чтобы подумать, изучить повнимательнее источники, посмотреть указанную мной литературу и привести в порядок свои взгляды, критик, бегло просмотрев некоторые места в источниках и пролистав кое-какую литературу, поспешил выдать новую порцию столь же поверхностной и непродуманной критики. Мне не совсем понятно, чего критик хочет добиться своими выступлениями, но все же я отвечу на его замечания еще раз. Начать, к сожалению, придется с объяснения критику элементарных принципов работы с источниками.

Итак, критик пишет:

“Начать я хотел бы с нескольких примеров того, как А. Жмодиков отсеивает неподходящие для него свидетельства источников. Полибий недостоверен – он грек, которому непонятно римское военное дело, Плутарх – “писатель-моралист, а не историк”, Цезарь “выдал желаемое за действительное”, Дионисий – грек, как и Полибий, а Аппиан “не слишком надежный источник для столь ранних событий”. Таким образом, автор отбрасывает весь материал несоответствующий его взглядам и принимает на веру лишь то, что укладывается в рамки его концепции.”

И это заявляет мне критик, который вообще с легкостью объявляет недостоверными любые не устраивающие его сведения без всяких объяснений, или попросту умалчивает о них, как он неоднократно продемонстрировал в своем предыдущем выступлении, и как он продолжает бесцеремонно действовать и в дальнейшем, что будет показано ниже.

Создается впечатление, что критик никогда не слышал о методах критики источников, и что он плохо понимает написанное. Я не отсеиваю неподходящие сведения, а наоборот, привожу всю имеющуюся информацию, в том числе и те сведения, которые не укладывается в общую схему моей концепции, объясняю почему я им не доверяю или показываю, что их относительно немного, поэтому их можно считать исключениями.

Я не заявлял, что Полибий недостоверен только потому, что он грек – я показал на нескольких вполне конкретных примерах, что он недостоверен в отношении информации о военном деле римлян и их противников, прибавив к этому утверждение, что Полибий не являлся опытным военачальником и никогда не видел римское войско в полевом бою.

Плутарх, действительно, писатель-моралист, а не историк, он охотно использовал легенды и мифы в своих сочинениях о деятелях ранней истории Греции и Рима, т.к. его интересовала не столько историческая достоверность рассказа, сколько его морализаторская ценность, поэтому в отношении столь ранних событий, как нашествие галлов на Рим в начале IV в до н.э., его сведения могут быть вполне правомерно поставлены под большое сомнение, тем более, что у нас есть и другие источники, которые не подтверждают его информацию, тогда как рассказывая о личностях из более близких к нему, и потому гораздо лучше документированных эпох, Плутарх наряду с анекдотами и слухами сообщает порой ценные подробности, позаимствованные им из исторических сочинений, на которые он изредка ссылается.

Дионисий Галикарнасский и Тит Ливий работали примерно в одно и то же время, но в вопросах римской истории я безусловно больше верю римлянину Ливию, создавшему официальную историю Рима под покровительством и при содействии Октавиана Августа, чем греку Дионисию.

Аппиан Александрийский, действительно, не может быть признан надежным источником информации о событиях IV в до н.э., поскольку даже его описания сражений Второй Пунической войны малодостоверны в некоторых деталях, что легко устанавливается путем сравнения с описаниями этих же сражений Полибием и Ливием, тогда как “Гражданские войны” того же Аппиана – это едва ли не лучший источник по соответствующему периоду римской истории. Таким образом, можно установить как сравнительную достоверность рассказов того или иного автора об одних и тех же событиях, так и сравнительную достоверность сведений одного и того же автора в зависимости от того, о каком периоде истории идет речь.

Мне вполне понятно стремление критика всячески превознести Полибия в качестве большого знатока римского военного дела и одновременно раскритиковать Ливия. Ради этого он даже не поленился почитать кое-что о биографии Полибия и сообщить сведения, которые мне и так известны, и которые прекрасно иллюстрируют истинность моего высказывания о том, что у нас нет никаких оснований считать Полибия опытным военачальником, и что он никогда не видел римское войско в полевом бою. Исходя из этого, Полибий никак не мог быть “военным советником” при римских военачальниках – если его и держали в ставке, то, вероятно, лишь в политических целях, например, для дипломатических консультаций, как в Греции, где он принес немалую пользу, помогая улаживать разногласия, или для того, чтобы он излагал действия римлян в назидание грекам, что он и делал в своей книге весьма исправно.

Сообщения некоторых античных авторов о том, как Полибий якобы давал полезные военные советы, выглядят довольно недостоверно и даже смехотворно: так, например, Плутарх рассказывает (Apophth. reg. et imp. P. 200A), что на заключительном этапе осады Карфагена, когда римляне уже проникли в город, Полибий посоветовал Сципиону Младшему набросать в мелководный залив доски, усеянные гвоздями, чтобы обезопаситься от внезапной контратаки карфагенян, но Сципион отклонил это предложение, сказав: “смешно, захватив стены и находясь внутри города, пытаться избегнуть сражения с врагом”. В этом эпизоде Полибий выглядит действительно смешно, как теоретик, полагающийся на мелкие трюки там, где идет настоящая борьба. Павсаний уверяет, что “всякий раз, когда Сципион следовал увещеваниям Полибия, он добивался успеха, а в чем он не внял его увещеваниям, терпел, как рассказывают, неудачи” (VIII.30.4) – смешно читать рассказы, как римский главнокомандующий, имевший уже немалый опыт войны с карфагенянами, не может действовать успешно без советов грека, который ни разу не командовал войском в битве и не взял ни одного города. Однако, такие рассказы приводятся в качестве “доказательства” военных талантов Полибия, тогда как это обычное хвастовство греков, стремящихся принизить славу римлян и преувеличить собственные достижения – недаром Тит Ливий говорил, что некоторые греки из зависти к римской славе готовы превозносить даже парфян (IX.18.6).

Полибий, действительно, интересовался военной историей и военным делом и был, вероятно, неплохо подготовлен для службы в коннице, но этого весьма недостаточно для правильного понимания военного дела, особенно у другого народа – военное дело вещь настолько непростая, что без непосредственного наблюдения, и даже опыта личного участия, полагаясь лишь на литературу, рассказы, собственные представления и “здравый смысл”, легко прийти к самым странным заблуждениям, что мы и видим на примере Полибия.

В качестве другого весьма характерного примера можно привести книгу французского генерала Ронья “Рассуждения о военном искусстве”, изданную в Париже в 1816 г – будучи военным инженером и, таким образом, присутствуя при армии и имея возможность наблюдать ее действия и даже иногда участвовать, правда, в основном лишь в осадных действиях, Ронья счел себя достаточно компетентным, чтобы рассуждать о военном искусстве. Если бы из наполеоновской эпохи до нас дошла одна только его книга, я полагаю, лишь немногие историки усомнились бы в компетентности этого человека, а большинство превозносило бы его опус, как прекрасный источник. Однако, этот незадачливый военный теоретик продемонстрировал явную некомпетентность, незнание многих фактов и непонимание многих самых элементарных принципов военного дела своей эпохи, за что справедливо подвергся суровой и даже уничтожающей критике Наполеона, Мармона, и других действительно опытных военачальников того времени (Наполеон, Избранные произведения, М. 1956, С.651-708).

Полибий действительно пользовался различными трудами предшествовавших ему историков, в основном греков, и лишь немногих римлян, писавших по-гречески, причем весьма яростно критиковал почти всех, обвиняя в некомпетентности (II.56-63; III.20; VIII.10-13; XII), и при этом сам допускал весьма сомнительные высказывания и даже грубые ошибки, как хорошо известно историкам и как было показано в моей статье.

Тит Ливий, в отличие от Полибия, не изображал из себя великого знатока военного дела, хотя некоторые места из его труда и показывают, на мой взгляд, что он был не лишен способностей к “военному” мышлению и хорошо понимал основные принципы тактики и стратегии. Он не критиковал всех подряд историков, трудами которых пользовался, а довольно добросовестно переписывал из них, казалось бы, не очень существенные подробности битв различных эпох, чем и сохранил эти в действительности ценные крупицы информации для позднейших исследователей.

Свою многословную хвалебную тираду о Полибии критик заключает словами:

“Свидетельства этого человека … мы, как считает Жмодиков, должны отвергнуть и предпочесть им теорию, основанную на подсчете того сколько раз у Тита Ливия упоминаются мечи, а сколько раз метательные снаряды.”

Критик скатывается на явную демагогию. Прочитав мою статью, легко убедиться, что моя теория основана далеко не только и не столько на частоте упоминания того или иного оружия, а на некоторых гораздо более существенных сведениях и соображениях. Что же касается упоминаний метательного оружия, то важно отметить, что, как я уже говорил, в то время как Полибий упоминает применение пилума в битве только один раз, другие греческие авторы – Дионисий, Аппиан, Плутарх – упоминают применение метательного оружия римской тяжелой пехотой и пехотой противников римлян, так что в этом отношении Полибий на общем фоне выглядит более чем странно.

Завершив хвалебную песнь Полибию, критик приступает к нападкам на Ливия:

“Критика труда Тита Ливия широко распространена и повторение ее не входило в задачу моей статьи, общий обзор с указанием соответствующих работ можно найти в послесловии к его “Истории…” (М., 1989).”

И это все, на что может сослаться критик? И где же там хоть слово критики Ливия по военным вопросам? Читал ли критик хоть одну из тех “соответствующих работ”?

Критик приводит слова P.Connolly о Ливии:

“Тит Ливий – великий писатель, но плохой историк… он постоянно скрывает то, что неблагоприятно для Рима, демонстрирует очень небольшое понимание топографии и военной тактики и свободно заменяет современными ему терминами древние с полным пренебрежением к точности. Хуже всего то, что он передает нам свидетельства, недостоверность которых должна была быть ему известна…” (P. Connolly “Greece and Rome at war”, 1998, с. 87).”

Peter Connolly, безусловно, весьма известный и уважаемый специалист по античному оружию и военному снаряжению, но он никоим образом не является авторитетом в области источниковедения. Эти слова, написанные еще в самом начале 80-х годов (первое издание книги – 1981 г), являются лишь пересказом довольно распространенного в еще более ранней литературе слишком предвзятого и недостаточно обоснованного мнения. Автор даже не приводит примеров ошибок и недостоверных сведений в труде Ливия. Сама упомянутая книга не является строго научной (в ней полностью отсутствует аппарат ссылок), а потому ссылка на нее при обсуждении источниковедческого вопроса является довольно бесполезной.

Критик продолжает:

“Сам Жмодиков привел пример, касающийся македонских сарисс, пример, которым мы располагаем только благодаря тому, что до нас дошел соответствующий текст Полибия. … Что касается римских читателей Ливия, то никто из них не заметил и оплошности с македонским пиками, брошенными на землю из-за непригодности в бою. Возможно, если бы не текст Полибия, Жмодиков и тут упрекал бы критиков Ливия в том, что они претендуют на знание античного военного дела лучшее чем то, которым обладал этот писатель.”

Я совершенно согласен с тем, что труд Тита Ливия является весьма ненадежным источником для исследования эллинистического военного дела в начале II в до н.э., поскольку Ливий был римлянин, жил более полутора столетий спустя, и для освещения событий той эпохи и конкретно данного эпизода пользовался, вероятно, трудом того же Полибия, написанным по-гречески, который Ливий, по-видимому, не всегда правильно понимал, и порой скорее пересказывал, чем точно переводил, что легко заметить при сравнении описания одних и тех же событий у обоих авторов. Поэтому я и не предлагаю изучать военное дело в Македонии во II в до н.э. по Ливию.

Критик пишет:

“Также чрезвычайно характерным для Ливия является процитированным мною фрагмент, в котором римляне отказываются от использования дротиков (по Жмодикову их главного оружия) и ждут атаки противника с обнаженными мечами. Для того чтобы оценить несуразность объяснений Ливия не нужно знать особенностей тактики вольсков, да Ливий и не ссылается на них, изображая бой как обычное столкновение в поле, достаточно простого здравого смысла: если подобный прием эффективен, зачем вообще было вооружать воинов бесполезными копьями.”

Я бы сказал, что чрезвычайно характерным для некомпетентных и недобросовестных исследователей является продемонстрированный критиком подход: при своей полной неспособности дать хоть сколько-нибудь здравое истолкование тому или иному фрагменту источника, они находят простой выход – объявляют затруднительный для них фрагмент ошибочным, вместо того, чтобы расписаться в собственной некомпетентности. Между тем этот фрагмент (Liv. II.30.12-13) истолковать совсем нетрудно, если только исследователь обладает здравым пониманием того, какие приемы бывают порой эффективны в некоторых конкретных ситуациях, особенно если эти приемы являются полной неожиданностью для противника, то есть, когда одна из сторон преднамеренно делает не то, что делают обычно, и что ожидает от нее противник, а что-либо совершенно противоположное. По самому принципу своего действия подобные приемы применяются весьма редко.

Критик пишет, что ошибки Ливия

“можно перечислять бесконечно, так, например, по Ливию галлы, захватившие Рим, были совершенно уничтожены Камиллом в двух сражениях, тогда как из других авторов мы знаем, что римляне просто откупились (например, см. Фронтин “Стратегемы”, II.6.1). Сражение, данное Марцеллом у Аскулума Ганнибалу и закончившееся тяжелым поражением последнего, подробно описано Ливием. Однако Полибий утверждает, что Ганнибал не проиграл в Италии ни одного сражения, и последующий ход событий подтверждает это: “разбитый” Ганнибал после битвы продолжает активные операции против других римских армий, “победоносное” же войско Марцелла медленно отходит в Венузий и весь оставшийся год участия в боевых действиях не принимает.”

Я совершенно согласен – Ливий порой ошибается в изложении порядка событий, при использовании нескольких источников выбирает тот, где действия римлян изображены в наилучшем свете, при этом некоторые мелкие стычки вырастают до размеров больших сражений, иногда неудачно компилирует сведения из разных источников, но это все не имеет ровно никакого отношения к тому, как Ливий описывает сам способ ведения боя римскими войсками. Поскольку я исследовал именно этот вопрос, я обработал практически все примеры, когда Ливий, Полибий и другие авторы прямо или косвенно описывают действия римских легионеров в полевых сражениях, а не некоторые, произвольно выхваченные из контекста и неверно истолкованные критиком. Только в результате анализа всей имеющейся информации о римском способе ведения боя возникла достаточно сложная, но цельная картина, не противоречащая ни здравому смыслу, ни надежным сведениям о массовом бое пехоты из других эпох, и минимально противоречащая источникам, причем, так уж получилось, эта картина показала, что сведения, приведенные по данному предмету Полибием, крайне неполны, а нередко и весьма сомнительны.

Самое интересное заключается в том, что многие исследователи, да и сам критик тоже, ругая Ливия и восхваляя Полибия, в своих рассуждениях о римском способе ведения боя, тем не менее, шагу не могут ступить без ссылки на Ливия, поскольку у столь любимого ими Полибия крайне мало информации о том, как римляне сражались в полевых битвах. Очевидно, что все нападки на Ливия нужны критику лишь для того, чтобы хоть как-то оправдать свое обращение с его сведениями – произвольный отбор и объявление “правильным” того, что подходит, и столь же произвольное отбрасывание того, что не вписывается в его представления. Такой путь исследования может привести к любому заранее заданному результату, а потому не имеет смысла.

К Полибию критик почему-то испытывает глубокое почтение, несмотря на то, что этот “знаток военного дела” рассказывает сказки о гнущихся галльских мечах для объяснения опасности первого натиска галлов, описывает пилумы как длинные и толстые балки и не упоминает об их применении в боях, и сообщает ряд довольно сомнительных и противоречивых сведений о римском построении и тактике, например, что римскому воину необходимо 6 футов (ок.1.8м) по фронту, попутно ругая всех предшествовавших историков и оставляя нас в полном неведении относительно того, откуда он сам почерпнул сведения. Почитатели Полибия любят ссылаться на то, что тот был другом римского военачальника Сципиона Младшего и имел возможность беседовать с ним о военном деле, но при этом забывают, что Тит Ливий создал официальную историю Рима под покровительством и при личном содействии Октавиана Августа, и его труд ценили сами римляне, как современники, так и последующие поколения – неслучайно немалая часть сообщений о различных военных хитростях в подборке Фронтина “Стратегемы” позаимствована из труда Ливия и неслучайно, что именно этот труд дошел до нас.

Критик заявляет:

“Полибий мог ошибаться в величине пространства, которое требовалось легионеру для ведения боя – как явствует из текста он пришел к цифре 6 футов путем умозаключений, которые и в самом деле могли быть ошибочны, так же он мог заблуждаться и в других мелких деталях, но способ боя римских легионеров был ему безусловно известен, его взгляды в этом вопросе находят подтверждение у Ливия, Дионисия, Плутарха и других античных историков.”

Абсолютно бездоказательное заявление. Сведения о военном деле римлян и галлов в труде Ливия, взятые в целом, как было показано в моей статье, заметно отличаются и даже противоречат рассуждениям Полибия на ту же тему, которые сами по себе довольно противоречивы, а Дионисий и Плутарх не дают по исследуемому вопросу информации в достаточном объеме, и к тому же у нас еще гораздо меньше оснований считать их компетентными в этом вопросе, чем в случае с Полибием, кроме того, их информация больше соответствует скорее той картине, что получается из сообщений Ливия, чем тому, что говорит Полибий, точнее, не говорит, например, греки Дионисий, Плутарх и Аппиан сообщают и о широком использовании метательного оружия римской тяжелой пехотой, и о большой продолжительности битв, и о ранениях военачальников метательным оружием, тогда как Полибий обо всем этом молчит. Неверная величина интервалов в римском строю – не единственная ошибка Полибия, и возникает вопрос: если он ошибался в таких простых вещах, как можно вообще доверять его информации о военном деле римлян и их противников?

Заканчивая сравнение информации Ливия и Полибия о римском военном деле, можно сказать следующее: если мы отбросим все сведения Ливия, как недостоверные, и будем опираться только на Полибия, мы вообще не сможем построить какой-либо картины римского способа ведения боя, поскольку соответствующей информации у Полибия слишком мало, она противоречива и вызывает слишком много вопросов. Если мы для построения картины привлекаем некоторые сведения Ливия, как делают все исследователи, и сам критик тоже, возникает закономерный вопрос, на каком основании мы отвергаем другие его сведения. Если они отвергаются как недостоверные, тогда возникает вопрос о критериях – достаточно ли хорошо исследователи понимают военное дело античности, чтобы категорично судить о достоверности сообщений античных авторов. Я считаю, что у Ливия нет заведомо ложной информации по исследуемой проблеме, и если отдельные его сообщения берутся под сомнение, то требуются весьма веские аргументы для того, чтобы их отбросить, и я, как правило, таковых не нахожу.

Если же мы используем всю информацию Ливия, Полибия и других авторов, мы получаем некую картину, причем, если мы после этого вообще отбросим сведения Полибия, эта картина почти никак не пострадает. Все, что мы знаем о римском способе ведения боя, мы знаем от Ливия: построение пехоты в три линии с интервалами, смена линий в ходе боя, метание пилумов, атаки с мечами, деятельность военачальников, длительность сражений. Сведения Полибия о римской тактике в лучшем случае подтверждают информацию Ливия, но практически ничего не добавляют, тогда как Полибий нигде прямо не упоминает смену линий (вообще весьма невнятно объясняет необходимость такого построения), не упоминает применение пилумов в битвах (за исключением одного раза), не указывает точную продолжительность битв.

Единственное, что дает нам Полибий, и чего нет у Ливия – это подробное описание римского оружия (хотя описание пилумов признано весьма сомнительным и во всяком случае не согласующимся ни с одной из имеющихся находок: P.Connolly, “The Roman Army in the Age of Polybius” in J.Hackett (ed.), Warfare in the Ancient World, New York – Oxford – Sydney 1989, P.155), описание организации легиона, отличающееся от того, что дает Ливий (поскольку Ливий описывает войско середины IV в до н.э., а Полибий – середины II в до н.э.), сведения о способе комплектования войск, а также подробное описание римского лагеря и порядка несения службы в нем.

Известно, что Полибий написал труд о тактике, который не дошел до нас, однако, со слов самого Полибия известно, что в этом труде он еще более подробно, чем в своей “Истории”, рассматривает устройство римского лагеря (IX.20.4), а также Полибий заявляет, что самое лучшее, что можно заимствовать у римлян – это устройство палисада (XVIII.18.18). Античные писатели-тактики Элиан и Арриан, упоминающие труд Полибия о тактике, довольно формально рассматривают вооружение, организацию и построения эллинистической армии, почти ничего не говоря о том, как все это действовало в бою. Таким образом, Полибий весьма подробно останавливается на вопросах вооружения и административного устройства, то есть, предметах чисто внешних, что, как известно, очень свойственно всем теоретикам, и почти ничего не дает для исследования римского способа ведения боя. Никаких других доказательств военных знаний и опыта Полибия историки привести не могут (См. А.Я.Тыжов, “Полибий и его “Всеобщая История”" (вступительная статья в первом томе русского перевода Полибия, С.7,15); Г.С.Самохина, Полибий: эпоха, судьба, труд, СПб 1995, С.23-24).

Исходя из всего вышеизложенного, я считаю свой способ исследования поставленного мной вопроса “как римляне обычно сражались в полевых битвах”, заключающийся в построении картины, минимально противоречащей всем сведениям по данному предмету из всех имеющихся источников, единственно правильным. При построении данной картины, естественно, некоторые сведения не вписались в нее, чему я постарался дать объяснение. Критик, напротив, пытается на отдельных единичных, произвольно выбранных, порой необычных или даже исключительных, и вдобавок почти всегда неверно истолкованных примерах показать мнимое несовершенство моей теории, оставляя без внимания или отбрасывая большой объем весьма существенной информации под самыми смехотворными предлогами, а то и вовсе без таковых, не останавливаясь порой и перед грубой подтасовкой, и демонстрирует попутно свои крайне неполные и неверные представления об истории военного дела. При этом критик, несмотря на мои объяснения, как мне кажется, так до конца и не понял, что именно я исследовал и к каким выводам пришел, и спорит не с моей теорией, а со своим ее пониманием. Все это я и намерен показать в дальнейшем.

Критик пишет:

“Плутарх в “Сертории” оставил для нас прекрасное описание различий тактики римлян и испанцев: “Метелл был опытен в сражениях с участием легионов, полностью вооруженных и построенных в боевом порядке фалангой, прекрасно обученных для сражений и побед над врагом, который бросается в ближний, рукопашный бой, но совершенно непригодных для лазанья по холмам и соревнования в быстрых атаках и отступлениях с отрядами ловких горцев”.”

Если речь второстепенного исторического персонажа, сочиненная писателем-моралистом, мирным греком, жившим сотни лет спустя, да еще в вольном переводе на русский язык, который критик, как обычно, не удосужился проверить по оригиналу, является для критика прекрасным описанием тактики, то мне, пожалуй, нечего сказать по данному поводу.

Критик пишет:

“Испанские племена предпочитали использовать тактику пельтастов (с этим я не спорил), и это отражено в источниках”

Каким же образом испанцы, которые, по мнению критика, “предпочитали использовать тактику пельтастов”, сражались с римлянами, которые, как полагает критик, только и делали, что рубились на мечах? А ведь испанцы нередко вели с римлянами многочасовые битвы, причем иногда удачно. К тому же, испанцы составляли немалую часть войска Ганнибала.

Критик считает, что

“Мы можем выделить два основных типа испанского пехотинца. Первый вид это кетраты, вооруженные дротиками, небольшими круглыми щитами и мечами, второй тип это щитоносцы с копьями или дротиками, большими овальными щитами и мечами.”

Если бы критик был немного лучше знаком с источниками и литературой о древней Испании, ему было бы известно, что не было никаких двух типов испанского пехотинца, а были племена Ближней Испании, с большими продолговатыми щитами кельтского типа, и племена Дальней Испании, с небольшими круглыми щитами (см. например Caes. B.c. I.39), одни из них – упоминаемые Аппианом кавкеи, вооружение которых, по его словам, было подобно вооружению римских велитов (т.е. круглый щит и несколько дротиков), и которые одолевали римлян в сражении, пока у них не кончились дротики, после чего они обратились в бегство (App. Ib. 51).

Критик пишет:

“Говоря о невозможности определить, как использовалось метательное оружие, я имел ввиду два вида его применения: пельтастами для ведения продолжительного стрелкового боя в сочетании с тактикой наскока и отхода или гоплитами, которые метали снаряды перед тем как начать ближний бой.”

В том-то и дело, что с этим все ясно – метательное оружие находят в захоронениях этрусских воинов-”гоплитов” или самнитских воинов, хотя, как правило, и не имевших гоплитского щита, но обладавших шлемами, панцирями, поножами и довольно большими щитами италийского типа, также есть изображения этрусских “гоплитов” с несколькими копьями и самнитских воинов в шлемах и с большими щитами, метающих дротики (ссылки в статье и в ответах на первую часть критики).

Критик пишет:

“В том, что этруски использовали дротики нет ничего удивительного, македонские сариссофоры также применяли дротики в случае необходимости (Арриан “Поход Александра”, I.21.), с другой стороны возможно этрусские гоплиты на самом деле метали дротики перед атакой, а затем атаковали с копьями.”

Странно, совсем недавно критик заявлял буквально следующее:

“Ничто не заставляет нас отказаться от традиционного представления, что основная масса этрусков была копьеносцами, а дротиками вооружалась лишь часть их воинов”,

а теперь для него уже “нет ничего удивительного” в том, что этрусские “гоплиты” пользовались дротиками. Отрадно видеть, как критик на ходу меняет свои “глубокие” убеждения насчет “традиционных” представлений, хотя и уверяет, что ничто не заставляет его это делать. Что касается ссылки на Арриана, то там упоминается, что фалангиты Александра Македонского применяли дротики в ходе осады города, сведений о применении ими дротиков в полевых сражениях нет, тогда как этруски, по Ливию, пользовались метательным оружием в полевых битвах (ссылки в статье).

Критик пишет:

“Дошедшие до нас комплекты этрусского вооружения полностью сходны со снаряжением классического греческого гоплита, отсюда можно сделать вывод и о схожести тактики”

В арсенале классического греческого гоплита нет метательных копий с длинными и тонкими наконечниками, какие были у этрусков. Кроме того, этруски широко пользовались небольшими боевыми топорами, которые они, весьма возможно, употребляли как метательное оружие, как франки использовали франциску, тогда как у греков такого не наблюдается. Таким образом, заявление критика о полном сходстве вооружения этрусских и греческих гоплитов неверно. Кроме того, наличие сходного и даже одинакового вооружение вовсе не является однозначным свидетельством наличия сходной тактики.

Критик пишет:

“у нас есть изображения гоплитов вооруженных двумя копьями, одно из которых метательное”

Ничего подобного – в VII-VI веках до н.э. греческие гоплиты действительно часто изображались с двумя копьями, имевшими одинаковые наконечники, но они, скорее всего, не метали ни одно из их, поскольку есть целый ряд изображений той же эпохи, где изображены гоплиты, сражающиеся лицом к лицу с врагом одним копьем и держащие второе в левой руке за щитом (Lorimer H.L. The Hoplite Phalanx with Special Reference to the Poems of Archilochus and Tyrtaeus // ABSA, Vol. 42, 1947, P.100, Fig.9(d); P.102, Fig.10). Что касается этрусских “гоплитов”, то есть изображения, где они показаны даже с тремя копьями. Таким образом, и это заявление критика неверно.

Критик заявляет:

“Вообще одинаковое вооружение всегда ведет к одинаковой тактике, так как тактика и вооружение взаимозависимы.”

Весьма распространенное заблуждение. Если бы это высказывание было верным, то армии с одинаковым вооружением всегда использовали бы строго одинаковую тактику и изменения тактики происходили бы только вследствие изменения вооружения, но история показывает, что это не так. Тактика, помимо вооружения, определяется еще целым рядом факторов, перечислять которые здесь не место и не время. В данном случае нам не известно точно, какой процент в этрусских войсках составляли “гоплиты”, комплекс вооружение которых, к тому же, заметно отличался от греческого, а потому нет достаточных оснований утверждать, что этруски сражались точно так же, как греки.

Критик пишет:

“гоплит наиболее эффективно может быть использован лишь в строю фаланги и беспомощен вне нее. … Я считаю, что полный комплект вооружения гоплита подразумевает фалангу, так как пеший гоплит не может быть использован иначе как в строю.”

Гоплит, действительно, наиболее эффективен в массе фаланги, но это вовсе не означает, что он совершенно беспомощен вне нее. Или критик полагает, что гоплиты штурмовали города и крепости и сражались на кораблях фалангой? Или он считает, что одиночного гоплита мог победить любой мальчишка с палкой в руках? Итак, очевидно, что представления критика о военном деле в античной Греции и об общих принципах развития военного дела весьма ошибочны.

Рассуждения критика о самнитах и археологии Италии я опускаю, поскольку критик попросту не знаком с научной литературой по этому вопросу и потому некомпетентен в его обсуждении. Критик лишь бегло просмотрел книгу P.Connolly, и этим ограничился, тогда как данный предмет представлен в этой книге довольно фрагментарно, что и неудивительно – автору необходимо было вместить в свою книгу историю развития военного дела в Средиземноморье от VIII-VII веков до н.э. до V века н.э. Непонятно только, где критик увидел мечи у самнитов в данной книге – P.Connolly не приводит в ней никаких находок самнитских мечей, их нет и на приведенных им фресках с изображениями самнитских воинов, на некоторых из которых те показаны метающими друг в друга дротики с петлями, которых у каждого по два. Меч показан только на одной фреске, где он изображен висящим на стене в ножнах (P.Connolly, Greece and Rome at War, Greenhill Books, London 1998, P.103-107).

Критик пишет:

“Источники (Полибий, Плутарх, Диодор, Дионисий, Ливий) рассказывают нам, что галлы предпочитали вести ближний бой, в котором их природные качества и сила могли проявиться лучше всего”

и приводит цитату:

“Вскоре у галлов не осталось иного оружия, кроме коротких мечей, пригодных только для ближнего боя. Подходящих камней галлы не запасли, и поэтому им пришлось кидать, торопливо хватая, те, что попадались им под руку. Непривычные к такому бою, они метали их неумело, не стараясь усилить бросок и не зная приемов, облегчающих это. Они не были достаточно осмотрительны, так что метательные копья, пули и стрелы поражали их отовсюду … они дали втянуть себя в битву такого рода, для какого совсем не годились. В самом деле, они привыкли к ближнему бою, где на удар можно ответить ударом, ранением на ранение, – это разжигает их ярость и воспламеняет дух. А здесь, где противник, издалека наносящий им раны легким метательным оружием, скрыт от глаз, их слепое неистовство не находит выхода, и подобно пронзенным зверям, они кидаются на своих же… открытые раны не устрашают галлов: напротив того, когда рана открытая и скорее широка, нежели глубока, они лишь рады тому, что воинская слава их возросла; зато если засевшее глубоко в небольшой с виду ране острие стрелы или мелкий осколок терзает плоть и, несмотря на попытки его извлечь, никак не выходит, галлы в бешенстве бросаются наземь от стыда, что причина их мучительной боли столь ничтожна…” (Liv. XXXVIII.21).

Критик забывает пояснить, что здесь галлы (точнее, галаты, кельты Малой Азии) решили обороняться на труднодоступной горе, и были вынуждены стоять на одном месте под продолжительным обстрелом легковооруженной пехоты римлян и их союзников, что, естественно, добром для них не кончилось, как и в других подобных случаях, когда они оказывались под продолжительным обстрелом (Liv. XXXVIII.26-27; аналогичный случай с галлами: Polyb. II.30.1-5).

Галаты в такой ситуации не могли эффективно сражаться с легковооруженной пехотой (фракийскими и римскими метателями дротиков, лучниками и пращниками), поскольку та применяла специальное метательное оружие, поражавшее с большого расстояния, и действовала врассыпную, тогда как галаты, стоя довольно густой массой на одном месте, представляли собой хорошую цель (как дружно отмечают Ливий и Полибий, галльские щиты недостаточно хорошо защищали от метательного оружия), и не могли адекватно отвечать (поскольку не могли метать достаточно далеко). После продолжительного обстрела римляне двинули на врагов тяжеловооруженную пехоту, и те не выдержали даже первого ее натиска, никакого боя на мечах не было (Liv. XXXVIII.22.9, 27.1) – прекрасный пример применения римской тактики в несколько нестандартных условиях, где по причине особенностей местности и пассивности противника с ведением продолжительного метательного боя справилась легковооруженная пехота.

Галлы действительно славились своими яростными атаками, своим “первым натиском”, который было достаточно трудно выдержать, что я и обсуждал в статье, но я исследовал не то, что предпочитали галлы или римляне, а то, что им приходилось делать в битвах. Критик же не только использует весьма нетипичный случай, но и неверно его толкует, вдобавок умалчивая самые важные подробности.

Критик заявляет:

“Необходимо отметить, что греческие и македонские наемники использовались в Карфагенской армии и во Вторую Пуническую войну. По Полибию, “в войсках его (Ганнибала) были ливияне, иберы, лигуры, кельты, финикийцы, италийцы, эллины…” (Полибий, XI.19.).”

Как я говорил, в источниках нет указаний на то, что в войске Ганнибала были греки или македонцы в сколько-нибудь значительном количестве, а не на то, что их не было вообще. Мы не знаем, сколько греков было у Ганнибала и что это были за греки – возможно, это были немногочисленные военные инженеры. Во всяком случае, в описаниях битв греки не упоминаются.

Критик продолжает:

“при Заме армия Ганнибала включала в себя, если верить Ливию, “легион” македонян, для выкупа которых впоследствии в Рим было направлено посольство из Македонии.”

Так ведь Ливий же, по мнению самого критика, крайне плохой и недостоверный источник. Однако, в этом месте, действительно весьма сомнительном, поскольку в других источниках, в том числе у Полибия, мы ничего подобного не находим, он почему-то предпочитает верить Ливию. Непонятно, кому же критик верит больше?

Критик заявляет:

“Такого рода войск как “полугоплит-полупельтаст” мы не встречаем у древних авторов, войска по снаряжению и способу применения делятся на тяжеловооруженные и легковооруженные.”

Я приводил ссылки на источники, изображения и мнения современных исследователей, повторять не буду. Название полугоплит-полупельтаст я придумал сам, если оно не нравится критику, то он, когда соизволит ознакомиться с указанными мной сведениями, может придумать свое. Помимо чисто тяжело– и легковооруженных существовали и различные промежуточные типы войск, как тут же признает и сам критик:

“Пельтасты сами по себе были чем-то средним между обычными застрельщиками и гоплитами.”

Критик пишет:

“Вообще, судя по всему, пельтастами с определенного момента стали называть любых пехотинцев, которые несли небольшой (сравнительно с традиционным гоплитским) щит и не обладали тяжелыми доспехами. Так, например, в армии Филиппа V пельтасты использовались в строю фаланги. У Диодора пельтасты описаны так: “Он (Ификрат) создал небольшой овальный щит среднего размера, достигнув обеих целей: дать телу надежную защиту и позволить воину быть полностью свободным в движениях… пехота, которая прежде называлась “гоплитами” за свой тяжелый щит, теперь стала называться “пельтастами” за легкую пельту, которую она носила. Что касается копья и меча, то он сделал изменения в противоположном направлении: а именно, он увеличил длину копья на половину и сделал мечи вдвое длиннее, чем раньше” (15.44.2.).”

Непонятно, зачем критик привел эти сведения о пельтастах – все это не относится к предмету разговора. Подробное обсуждение проблемы появления и развития вооружения и тактики пельтастов завело бы слишком далеко от главной темы, скажу лишь, что и здесь критик демонстрирует крайне поверхностные и ограниченные представления о греческом и эллинистическом военном деле. Прекрасно известно, что пельтасты не вытеснили гоплитов, что “ификратовы” пельтасты, описанные Диодором и Непотом, не фигурируют в описаниях битв (Г.Дельбрюк, История военного искусства в рамках политической истории, Москва 1936, Т.I, C.139) и не встречаются на изображениях, тогда как есть много изображений воинов с обычными гоплитскими щитами, датированных временем много после предполагаемых реформ Ификрата. Если же критик принимает сообщения Диодора и Непота, то непонятно, как после этого он может говорить:

“Я придерживаюсь того мнения, что основную часть ливийской и карфагенской пехоты составляли гоплиты, вооруженные копьями, подчеркиваю не сариссами, а копьями длиной до двух с половиной метров. … не будет необоснованным предположение, что фаланга карфагенских граждан была сформирована из гоплитов греческого типа. В сражении при Заме ливийцы и карфагенские граждане были построены вместе, одной фалангой, соответственно, и вооружены они должны были быть одинаково.”

Классические греческие гоплиты имели копья длиной ок. 2.2-2.4 м. Если верить Диодору, Ификрат удлинил копье в полтора раза, т.е. довел его длину до 3.3-3.6 м, и заменил гоплитский щит на более легкий, после чего созданные им таким образом пельтасты вытеснили гоплитов. Откуда же, по мнению критика, у Ганнибала 150 лет спустя вновь берутся гоплиты греческого типа с копьями до 2.5 м? Если же у них были копья ок. 3.5 м и легкие щиты, то остается вопрос, как они смогли легко “переквалифицироваться” в меченосцев с тяжелыми щитами римского типа после того, как Ганнибал снабдил их римским оружием? Я полагаю, что лучше поверить не фантазиям критика, а прямым и ясным указаниям Полибия и Ливия, что “африканцы” и карфагеняне в битве при Заме были равны римлянам опытом, храбростью и оружием (Polyb. XV.14.6; Liv. XXX.34.12, ср. XXVIII.14.15). Критик же, как видно, не верит не только Ливию, но противоречит и Полибию, которого только что превозносил до небес, как великого знатока военного дела.

Хотелось бы также увидеть какие-нибудь ссылки на источники в подтверждение высказывания критика, что якобы

“в армии Филиппа V пельтасты использовались в строю фаланги”,

поскольку вообще-то Полибий, Ливий и другие авторы всегда довольно четко разделяют пельтастов и фалангу в армии Филиппа V и других эллинистических монархов. Ссылку на мнение И.Кромайера и других исследователей давать необязательно, нужны только цитаты из источников со ссылками.

Критик пишет:

“Полибий упоминает о вооружении карфагенян, сравнивая военное дело римлян и македонян, причем он пишет, что победы Карфагена произошли не из-за превосходства в вооружении, а из-за гения Ганнибала, и когда римляне получили полководца равного ему, то и победа перешла к ним. Ганнибал не одобрял того, как были вооружены африканцы до прибытия в Италию, и при первой возможности перевооружил их по римскому образцу. Если бы карфагеняне были вооружены, так как предполагает Жмодиков, то Полибий написал бы, что их победы не зависели от вооружения, так как оно было сходно с римским: большие щиты, дротики, мечи и нагрудники, Полибий же наоборот подчеркивает, что вооружение африканцев было иным – худшим, чем у римлян.”

Во-первых, непонятно, о каких победах говорит критик: на Требии и у Тразименского озера значительная часть римской тяжелой пехоты прорвалась, оттеснив “африканцев”, при Каннах “африканцы” были уже перевооружены, и брошены во фланги римлян, так что победы действительно одерживали не они, а Ганнибал, что и пишет Полибий. Как видно, Ганнибал убедился в превосходстве вооружения римлян только после близкого знакомства с последними: вероятно, пока он воевал в Испании, вооружение собственной пехоты вполне его устраивало.

Во-вторых, вооружение римлян было отнюдь не одинаковым с вооружением испанцев и thyreophoroi – римский щит был несколько больше, вероятно, прочнее, и, кроме того, он был выпуклым, в отличие от более узкого и плоского щита кельтского типа, который, как дружно отмечают Полибий и Ливий, был недостаточно хорош для защиты от продолжительного массового обстрела (Polyb. II.30.3; Liv. XXXVIII.21.4), тогда как римский щит Ливий не раз хвалит именно за то, что он обеспечивает хорошую защиту от метательного оружия, закрывая почти все тело (ссылки в статье). Вероятно, относительно легкие плоские щиты вполне подходили для действий в гористой местности против подвижных испанских воинов, но против римлян большой и прочный римский щит оказался предпочтительнее. То, что “африканцы” переняли римские щиты, следует из сообщений источников, что после перевооружения их даже с виду можно было принять за римлян (ссылки в статье), т.к. щит являлся самой заметной частью снаряжения. Таким образом, и эти рассуждения критика неверны.

Критик пишет:

“Интересно также сообщение Полибия о том, что Птолемей дал трем тысячам находившимся у него на службе ливийцам македонское вооружение (т.е. сариссы), вместо имевшегося у них (V.65,82.). Следовательно, боевые приемы ливийцев были похожи на македонские, хотя и не точно такими же, т.е. ливийцы были гоплитами греческого типа.”

Это, несомненно, новое слово в истории античного военного дела – ливийцы-гоплиты! В ходе Пелопоннесской войны спартанцы вооружали илотов как гоплитов – по логике критика это означает, что илоты были гоплитами?

В действительности неизвестно, как были вооружены “африканцы” до перевооружения их Ганнибалом. Важно то, что после первых же битв с римлянами они полностью перешли на римское вооружение, так что их даже с виду можно было принять за римлян, и сражаться они стали так же, как римляне (ссылки в статье).

Критик заявляет:

“Ни в одном из сражений с римлянами фаланга не расстраивалась из-за движения по пересеченной местности: при Киноскефалах левый фланг фаланги не успел развернуться из походного порядка, а при Пидне фаланга расстроилась не из-за местности (Фронтин пишет, что фаланга, сохраняя порядок, наступала по неровной местности, Ливий ничего не упоминает об этом, а Плутарх пишет следующее “неровности земли не позволили бы широко растянутому фронту так точно построиться, чтобы щиты всюду были сомкнуты, и Эмилий понял, что много промежутков и брешей возникнет в македонской фаланге, как это обычно случается во всех больших армиях из-за различных усилий бойцов, которые в одном месте воодушевленно напирают вперед, а в другом вынуждены отступать”)”

Интересно, а как еще понимать слова Плутарха “неровности земли не позволили бы широко растянутому фронту так точно построиться, чтобы щиты всюду были сомкнуты”, как не расстройство длинного фронта на пересеченной местности? Что касается ссылки на Фронтина (Strat. II.3.20), то если бы критик прочитал рекомендованную мной статью, то узнал бы, что весьма авторитетные исследователи либо вообще отбрасывают этот фрагмент целиком, как явно недостоверный, поскольку Фронтин далее рассказывает совершенно невероятную историю, как римские всадники, скача вдоль фронта фаланги, сбивали наконечники сарисс своими щитами, после чего обезоруженная фаланга якобы бежала с поля боя, либо относят этот фрагмент не к самой битве, а к первому столкновению войск Эмилия Павла и царя Персея за несколько дней до битвы, поскольку он гораздо более соответствует тому эпизоду, чем описанию самой битвы, исключая, конечно, пассаж со всадниками, как слишком неправдоподобный (Hammond, N.G.L., “The Battle of Pydna”, JHS 104 (1984), P.42-43). Однако, критик, как видно, полагает, что чтение научных статей ниже его достоинства.

Критик продолжает:

“как свидетельствует Плутарх, Эмилий Павел “…приказал римлянам бросаться в интервалы и промежутки во вражеском строю и не начинать одну общую атаку, а сражаться как бы в нескольких отдельных сражениях. Этот приказ Эмилий отдал центурионам, а они солдатам, и они проникли в промежутки, разделявшие их врагов, атаковав некоторых с боков, где они были обнажены и открыты, а другие, обойдя сзади, атаковали с тыла и таким способом разрушили силу фаланги, которая состоит в совместном действии и тесном единстве…”.”

Откуда же вдруг взялись эти интервалы и промежутки во вражеском строю, в которые проникли римляне? Ведь сам критик в предыдущем своем выступлении цитировал из того же описания битвы у Плутарха:

“Римляне не могли прорвать фалангу… некоторые были готовы бежать, остальные не желали вступать в бой с фалангой, в которой они не могли проделать брешь, как в неприступном палисаде из длинных копий, которые везде встречали атакующего”.

Полибий добавляет:

“Пока фаланга сохраняет присущие ей особенности и свойства, нет силы, которая могла бы сопротивляться ей с фронта или устоять против натиска ее” (XVIII.29.1).

С этим мнением полностью согласен и Тит Ливий (XLIV.41.9).

Таким образом, никаких брешей не было, и прорвать фалангу римляне не могли, и вдруг они появились – критик полагает, что македонцы сами открыли интервалы, чтобы дать римлянам возможность добраться до них? На самом деле всем, кроме критика, ясно, что бреши появились именно от достаточно продолжительного движения длинной фаланги по довольно пересеченной местности (Hammond, N.G.L., Op.cit., P.39,46), причем римлянам удалось создать угрозу одному из флангов фаланги, оттеснив прикрывавшие его войска. Как только римляне проникли в эти бреши, битва превратилась в резню – напомню, что римляне, по свидетельству современников, потеряли в этой битве менее сотни человек убитыми, а врагов перебили около 20 тысяч согласно Ливию и более 25 тысяч согласно Плутарху (Liv. XLIV.42.7-8; Plut. Aem. 21).

Возвращаясь к битве при Киноскефалах, следует отметить, что левое крыло македонской фаланги не смогло вовремя построиться именно потому, что битва происходила на гряде холмов, а также потому, что македонскому царю пришлось развертывать фалангу уже в ходе боя, из-за чего левое крыло попросту не успело вовремя развернуться, да и строиться ему пришлось на самом гребне, на пересеченной местности, что в явном виде говорит Полибий (Polyb. XVIII.25.3-6). Так как правое крыло успешно продвигалось, тесня римлян перед собой, оно оторвалось от левого, после чего римляне, атаковав и отбросив эту так и не успевшую толком построиться часть вражеского войска, получили возможность проникнуть в разрыв и напасть на правое крыло македонцев с тыла. Таким образом, и здесь фаланга фактически разрушилась, ведя наступление по пересеченной местности.

Критику следует внимательно читать источники, в частности разъяснения преимуществ легиона над фалангой, написанные столь уважаемым и ценимым им знатоком военного дела Полибием – тот ясно и доходчиво пишет:

“Всякий знает, что фаланге требуется местность ровная, безлесная, не представляющая никаких помех движению, каковы канавы, рытвины, ложбины, возвышенности, русла рек. Ибо поименованных здесь препятствий достаточно для того, чтобы затруднить расположение войска в фалангу или расстроить ее. Между тем, всякий согласится, что едва ли возможно, а если и возможно, то очень редко, найти равнину стадий в двадцать или даже больше, на которой не было бы ничего подобного” (XVIII.31.5-7).

Сравнивая римских легионеров с македонскими фалангитами, Полибий особо упирает на то, что фалангиты сильны только в большой массе, и то пока фаланга сохраняет сплоченный строй, а сохранение сплоченности фаланги сильно зависит от местности, т.к. движение через любое, даже небольшое препятствие расстраивает ее, тогда как римские воины и римское построение пригодны в любое время в любом месте, хоть большими, хоть малыми отрядами, и даже поодиночке (XVIII.32.5-6; 10) – таким образом, Полибий и здесь тоже говорит о расстройстве фаланги при движении по пересеченной местности.

Важно отметить, что и столь уважаемый критиком Дельбрюк пришел к выводу, что фаланга в битвах расстраивалась от движения по пересеченной местности (Г.Дельбрюк, Ук. соч., С.???).

Как видно, критик опять противоречит Полибию, которого сам же только что восхвалял, как великого знатока военного дела, а заодно и Дельбрюку, сторонником которого критик, по его же словам, является. Однако, как мы не раз увидим в дальнейшем, критик вообще очень часто противоречит и Полибию, и Дельбрюку, и даже самому себе.

Критик пишет:

“Полибий, сравнивая фалангу с римским строем, отмечает, что на ровном месте римляне не могут выдержать первого натиска македонской фаланги, однако, “из теперешнего образа действий римлян… и событий уже свершившихся… легко понять, чем это должно кончиться”, римляне не выставляют всех бойцов в первую линию, а оставляют часть в резерве. Теперь победит ли фаланга первую линию, или сама будет побеждена, ряды ее расстроятся, и вторая линия римских манипулов вклинится в промежутки”.

Полибий не говорит прямо ни о каком “вклинении второй линии римских манипулов в промежутки”. Он говорит, что в любом случае, отбросит ли фаланга первую линию римлян или сама будет отбита, она потеряет свой строй, т.к. преследуя противника или отступая, она неизбежно разорвется, а далее высказывается несколько туманно: “тогда оставшиеся в запасе вражеские войска занимают место, которое было под фалангитами, и получают достаточно простора для того, чтобы уже не с фронта нападать на них, но обходить с фланга или теснить с тыла” (XVIII.32.2-5).

В принципе, его слова можно истолковать и так, как предлагает критик, т.е. что оставшиеся в запасе вражеские войска (т.е. вторая и третья линии римлян) займут те места, которые как бы освободятся в результате нарушения строя фаланги, т.е. проникнут в образовавшиеся разрывы, и тогда смогут нападать на фалангитов не с фронта, а с боков и сзади, но в таком случает это однозначно подразумевало бы смену линий, т.к. очевидно, что для вклинения во вражеский строй манипулам второй линии надо было пройти сквозь первую линию. Однако, критик в других местах своих выступлений заявляет, что он сторонник взглядов Дельбрюка, который отрицал смену линий у римлян в ходе боя, и сам критик также весьма категорично отвергает смену линий. Как видно, критик опять впадает в очень серьезные противоречия с Дельбрюком, а заодно и сам с собой.

Критик пишет:

“По Титу Ливию римляне не могли прорвать фалангу пикинеров и были трижды опрокинуты во время упоминавшегося боя в бреши (XXXII, 4), так как места было не достаточно для атак и отходов, “а ведь именно из-за этого обычно нарушается стройность рядов” (не от продолжительного метания пилумов, как полагает Жмодиков, а именно из-за атак и отходов). Ясно, что если один залп дротиков не принес римлянам успеха, то долгий обстрел должен был бы дать результаты. Временем для стрельбы римляне располагали, а защитное снаряжение македонян было не лучше чем у остальных противников римлян, щиты же фалангитов были значительно меньшего размера, чем обычные щиты гоплитов, так как сариссу держали двумя руками.”

Критик так и не смог разобраться в этом эпизоде, да теперь еще и мне приписывает то, чего я не говорил. Мало того, он даже ссылку на Ливия дает неточно, хотя я ее приводил. Вдобавок, критик опять демонстрирует плохое знание как источников, так и литературы. Если бы критик был знаком с описаниями построений фаланги у позднеантичных писателей-тактиков (Асклепиодота, Арриана, Элиана), то ему было бы известно, что при обороне фаланга могла строиться очень плотно, по полтора фута (ок. 45 см) по фронту на человека, тогда как щиты фалангитов имели диаметр примерно 60 см, так что в таком построении щиты перекрывались, образуя почти сплошную защиту.

Даже Г.Дельбрюка критик читал невнимательно или не полностью, поскольку тот разбирает вопрос о плотности построения фаланги (Г.Дельбрюк, Ук.соч., C.329-333). Ливий вообще сравнивает построение македонцев в данном месте с “черепахой” (XXXII.17.13), что вполне точно описывает соответствующее оборонительное построение фаланги. Поскольку македонцы стояли в проломе стены, фланги их также были совершенно защищены, так что никакой “обстрел” им не был опасен, и Ливий прямо говорит, что пилумы не наносили македонцам никакого вреда. Таким образом, рассуждения критика являются фантазиями на пустом месте, в полном отрыве от источников.

Критик продолжает:

“Несмотря на это, метнув дротики, римляне раз за разом безуспешно пытались с мечами прорваться через фалангу, и именно этот “метод ведения боя” оказался слабее македонского в данных обстоятельствах. Так как далее Ливий пишет, что в бою сравнивалась военная выучка и вооружение обоих народов, а из текста мы видели, что речь идет об использовании фаланги сариссофоров против римлян, действующих мечами, то нужно признать, что римляне применяли в этом столкновении свою обычную тактику, предназначенную для полевого боя: залп пилумов, а затем атака с мечами.”

Критик так упорно цепляется за этот эпизод и при этом так превратно его толкует, что придется привести рассказ Ливия целиком, чтобы прекратить это издевательство над источником, хотя эпизод не только нетипичный, но скорее совершенно исключительный, и мало что может дать для исследования вопроса о том, как римляне сражались в обычных полевых сражениях.

Итак, римляне пробили брешь в стене города и проникли внутрь, но отряд македонских фалангитов выбил их оттуда и “заткнул” брешь. Римляне придвинули осадную башню и начали посылать под ее прикрытием когорту за когортой. Далее Ливий пишет следующее:

“в боевом строю под знаменами, сменяя друг друга, они должны были приложить все старания, чтобы пробиться сквозь клин македонян, который те сами именуют фалангой. Однако пролом в стене оказался черезчур узким, а неприятельское вооружение и способ сражаться – более подходящим. Когда македоняне, сомкнувшись, выставили перед собой копья необычайной длины и, плотно сдвинув щиты, образовали подобие “черепахи”, римляне тщетно кидали в них свои дротики (pila), а когда обнажили мечи, то не смогли ни сойтись врукопашную, ни перерубить копья врага … вдобавок нетронутая часть стены надежно защищала македонян с обоих флангов. … не хватало места ни для отступления, ни для атаки, а ведь именно из-за этого нарушается стройность рядов.” (XXXII.17.11-15)

Затем римская осадная башня сильно накренилась, враги еще больше воодушевились, римляне совсем упали духом и отступили.

Рассказ Ливия совершенно ясен: римляне проникают в город через брешь в стене, отряд македонцев выбивает их оттуда и “затыкает” пролом, который был узким (в своем предыдущем выступлении критик уверял, что “римлянам удалось создать большую брешь в стене, так что противники бились практически на открытой местности”). Македонцы выстроились плотно, выставив длинные копья вперед и сдвинув щиты наподобие “черепахи”, так что римляне не могли причинить им вреда ни метанием пилумов, ни попытками пробиться сквозь копья с мечами, причем у Ливия нет ни слова о том, что эти попытки предпринимались после одного или двух “залпов” пилумов, или о том, что они предпринимались раз за разом, как полагает критик, а, по смыслу текста, только после того, как римляне убедились, что метание не приносит никаких результатов. В ходе этого необычного боя римляне сменяли друг друга, однако так ничего и не добились.

Фраза “не хватало места ни для отступления, ни для атаки, а ведь именно из-за этого нарушается стройность рядов” – спорная, слово “римляне” в оригинале отсутствует, в других вариантах перевода ее относят к македонцам и толкуют в том смысле, что тем не надо было двигаться на сколько-нибудь значительное расстояние вперед или назад, от чего строй их “черепахи” мог бы нарушиться. Откуда критик взял, что македонцы трижды опрокинули римлян, вообще совершенно непонятно.

Однако, критик продолжает упорно твердить:

“Мы видим, что Ливий описал полевой бой в миниатюре”.

Итак, что мы видим на самом деле: уже второй раз упорно обсуждая один и тот же короткий отрывок из труда Тита Ливия, критик не способен дать полную картину, учитывающую все приведенные Ливием подробности и не страдающую некорректными дополнениями, введенными лично критиком вследствие предвзятого подхода и плохого знания источников. Однако, он пытается делать выводы о том, как сражались римляне в полевых сражениях при обычных обстоятельствах, опираясь именно на этот единичный, весьма нетипичный, если не сказать совершенно исключительный случай (нетипичный противник – римляне редко сражались с фалангитами, исключительная ситуация – узкий пролом в стене, позволивший фалангитам построиться “черепахой” и сделаться практически неуязвимыми), при этом искажая его до неузнаваемости, тогда как многие сведения, приводимые тем же Ливием в описаниях полевых сражений, он с легкостью отбрасывает, как мы еще не раз увидим в дальнейшем.

Критик пишет:

“С одной стороны Жмодиков полагает, что наиболее эффективно тяжеловооруженный воин может быть использован в рукопашном бою (римляне, по его мнению, всякий раз попадали в трудное положение, когда их атаковали войска, построенные и вооруженные для ближнего боя, были ли это македоняне, греки или испанцы), следовательно, у римских легионеров не хватало храбрости и дисциплины, для того чтобы действовать наиболее удобным способом против воинов, обладавших таким же защитным вооружением, как и они. Это равносильно утверждению, что римский солдат был хуже греческого ополченца, ведь греческие фаланги постоянно сталкивались в рукопашном бою с противником, не уступавшим им в вооружении для ближнего боя.”

Излюбленная манера недобросовестных критиков – переврать слова оппонента, при этом даже не понимая их толком, наделать нелепых выводов, а затем опровергать свою версию критикуемой теории. Я считаю, что римское вооружение и построение, несомненно, хуже приспособлено для массового ближнего боя, чем, скажем, греческое: у римлян огромный длинный тяжелый щит (на некоторых изображениях от плеча почти до самой земли, т.е. ок. 1.3-1.4 м), который надо держать кистью левой руки за единственную горизонтальную ручку, и которым почти невозможно манипулировать хоть сколько-нибудь свободно, относительно короткий меч, для нанесения удара которым надо приблизиться к противнику практически вплотную, в то время как у греков круглый щит, удобно одетый специальным “браслетом” на предплечье левой руки, и копье длиной 2.2-2.4 м, позволяющее держать противника на некотором расстоянии, пока фаланга сохраняет сплоченность.

Зато римский тяжеловооруженный пехотинец был значительно универсальнее классического греческого гоплита и гораздо универсальнее эллинистического фалангита – он был способен вести метательный бой и, вероятно, не уступал классическому гоплиту в ближнем бою один на один, а эллинистического фалангита превосходил. Таким образом, вооружение и построение греческих гоплитов были оптимизированы на решительную атаку большой массой на относительно небольшое расстояние на относительно ровной местности (а вооружение и построение эллинистических фалангитов вообще почти только для этого и годились), тогда как вооружение и построение римских тяжеловооруженных пехотинцев были несколько менее приспособлены к такому виду боя, зато были значительно более пригодны к действию в других видах и условиях боя, в любое время, в любом месте и при любом количестве воинов (Polyb. XVIII.32.10).

В своих рассуждениях о римском щите я опираюсь не на умозрительные фантазии, а на авторитет P.Connolly, на которого здесь действительно уместно сослаться, т.к. он сделал точную реконструкцию римского щита (более 9 кг при длине 1.28 м) и “испытывал” его на себе: “it was not designed to be wielded; the legionary fought from behind it, normally holding it with a straight arm and often resting it on the ground” (”он был создан не для того, чтобы им размахивать; легионер сражался из-за него, обычно держа его прямой рукой и часто ставя его на землю”: P.Connolly, “The Roman Army…”, P.153).

Следует отметить, что заявление критика, что “греческие фаланги постоянно сталкивались в рукопашном бою с противником, не уступавшим им в вооружении для ближнего боя” не совсем верно: у греков также нередко случалось, что до рукопашного боя дело не доходило, одна из сторон при атаке обращалась в бегство до столкновения.

Критик пишет:

“Жмодиков считает, что каждая массовая рукопашная схватка была для римлян нежелательным “эксцессом” (стр. 6) “если до нее вообще доходило дело” (стр. 9), так как манипулярный боевой порядок не предназначен для рукопашной и даже неудобен для ближнего боя”.

У критика удивительная способность неверно понимать написанное и приписывать потом мне свое же неправильное понимание. Я нигде не утверждал, что римские построение, вооружение и римские воины были вообще не приспособлены для ближнего боя. Я говорил, что сведения, приводимые Полибием о построении римской тяжеловооруженной пехоты (три линии с интервалами, 1.8 м на воина по фронту), плохо соответствуют и даже противоречат его же собственному утверждению о том, что римляне сражались преимущественно мечами.

Мое мнение заключается в том, что римляне были способны к ближнему бою, хотя и в несколько меньшей степени, чем, скажем, греческая фаланга, но зато они были способны к ведению длительного массового метательного боя и к повторным атакам свежими войсками, для чего были неплохо приспособлены как их вооружение, так и построение – как показали столкновения с эллинистической фалангой, римляне могли даже довольно продолжительно отступать без особого беспорядка, сохраняя способность перейти в контрнаступление

Критик пишет:

“Разделяя описание Жмодикова на два типа боя, я имел в виду, что в том случае, когда римляне наступают, противник должен стоять на месте, а не идти им на встречу, иначе тактика Жмодикова неприменима (т.е. встречный бой по Жмодикову просто невозможен).”

А разве обе наступающие стороны не могут остановиться в 20-30 шагах от противника?

О дальности броска пилума критик пишет:

“Цифра 20-25 метров взята из опытов реконструторов”

Следовало бы привести ссылку, если уж претендовать на серьезную дискуссию. Мне приходилось видеть другие цифры. На самом деле ссылка на опыт реконструкторов неубедительна – при распространенном в популярной литературе неправильном представлении о пилуме и неумении метать пилум эта цифра ровно ничего не значит. И более того, сама цифра совер