Миланский эдикт. К историографии вопроса (Дрязгунов К. В.)

Для понимания существа вопроса, проанализируем вначале указ, изданный в 311 году императором Галерием, о прекращении гонений на христиан, согласно которому он выражал надежду, что этот указ побудит христиан возносить свои молитвы о благоденствии государства (Евсевий. Церковная история, VIII,17).

Текст эдикта Галерия сохранился в греческом (полном) варианте у Евсевия (Евсевий. Церковная история, VIII. 17.3-11) и в латинском (сокращенном) у Лактанция (Лактаций. О смертях преследователей, 34). При этом, Евсевий использовал текст, изданный в городе, где он жил. Этот текст был переведен с латинского оригинала, о чем говорит сам Евсевий, хотя и умалчивает о том, сделан ли этот перевод им самим или кем-либо еще. Существует также обратный перевод с греческого текста Евсевия, сделанный Руфином.

Эдикт состоит из вступления и двух частей. Во вступлении, которое приводит только Евсевий, дается перечисление всех титулов Галерия и Лициния, от имени которых был издан этот эдикт.

В первой части эдикта объясняются причины гонения христиан. В качестве главной причины приводится необходимость следовать древним законам, обычаям предков и общественной дисциплине. Христиане же отвергли религию предков, создали свои законы и устраивали свои собрания.

Во второй части эдикта утверждается, что большинство христиан осталось верным своим убеждениям и что положение, когда люди не почитают языческих богов и лишены возможности почитать бога христианского, заставило императоров объявить следующее:

1) всем христианам давалось прощение, то есть, по сути прекращались гонения;
2) христиане признавались государственной властью, хотя это еще не означало полной легализации их статуса, так как церковь не признавалась еще юридическим лицом;
3) христианам разрешалось строить здания для своих собраний, и, следовательно, им было позволено свободно отправлять культ, но так, чтобы они не делали ничего, противоречащего «дисциплине» (Евсевий Памфил. Церковная история. Кн. 10. Гл. 5. С. 450-453).

В эдикте имеются обещания выработать соответствующие указания магистратам по реализации этих мер.

В конце эдикта высказывалось пожелание христианам, чтобы они молились за здоровье императоров, за безопасность римского государства и народов в нем проживающих, а также и за самих себя, ибо «от процветания государства зависит и положение их собственных домов».

Этот эдикт не давал христианам почти ничего, кроме терпимости со стороны государства. Решительного поворота в религиозной политике римского государства не произошло.

Недостаточность эдикта Галерия породила другой важный документ эпохи - Миланский эдикт, изданный августами Константином и Лицинием в 313 г. Его текст в первоначальном виде не сохранился. О нем писал Лактанций в указе на имя Никомидийского презида от 13-го июня 313-го г. (Лактанций. О смертях преследователей. Кн. XLV1II. Гл. 1,2. С. 244-248). Имеется также текст «постановления императоров Константина и Лициния» в десятой книге «Церковной истории» Евсевия («Копии императорских постановлений в переводе с латинского»: Евсевий Памфил. Церковная история. Кн. 10. Гл. 5. С. 450-453). Необходимо отметить также, что ни Евсевий, ни Лактанций не упоминали об издании эдикта, говоря о пребывании августов в Медиолане (Евсевий Памфил. Указ. соч. Кн. 9. Гл. 9. С. 412; Лактанций. Указ. соч. Кн. XLV. Гл. 1-4. С. 237-238), что само по себе ставило под вопрос сам факт существования эдикта.

Миланский эдикт начинается с констатации принципа веротерпимости и ссылки на эдикт Галерия: «…мы издали повеление, как всем другим, так и христианам хранить свою веру и богопочитание» (Евсевий. Церковная история.X,5,2.).

Эдикт отменял прежние распоряжения относительно христиан и разрешал свободное и беспрепятственное исповедание христианской веры (Евсевий, X,5,6; Лактанций, 48).

Эдикт предписывал немедленно и безвозмездно вернуть христианам 2 места их собраний и другую собственность, а также обещал возмещение ущерба из государственной казны через суд, если такие места были куплены частными лицами (Евсевий. X,5,9-11; Лактаций, 48).

Эдикт завершается заверением императоров в их заботе «об общем народном спокойствии» и распоряжением довести этот закон до всеобщего сведения (Евсевий.X,5,12,14; Лактаций.48).

В целом эдикт дает христианам не так много реальных прав и свобод, так как не свобода вероисповедания была главной заботой императоров, а внутренняя стабильность Римской империи.

Разные историки по разному оценивали Миланский эдикт. Так, например, О. Зеек, отрицал факт его существования: документ, называемый «Миланским эдиктом» вовсе не есть эдикт, издан не в Милане, не Константином и не устанавливает юридической веротерпимости, которой христиане уже давно пользовались (имелся ввиду указ Галерия 311 г.). Текст, принимаемый за «Миланский эдикт», Зеек считал письмом Лициния, разъяснявшим применение эдикта Галерия 311 г (Бриллиантов А.И. Император Константин Великий и Миланский эдикт 313 года. С. 64-70; Поснов М.Э. История христианской церкви. С. 254-255).

А.А. Васильев считал, что документ, подписанный в Милане Константином и Лицинием, был письмом, адресованным главам провинциальных администраций Малой Азии и Востока с разъяснением того, как следует поступать с христианами во исполнение эдикта о веротерпимости Галерия 311 г (Васильев А.А. История византийской империи. С. 103).

Ф.И. Успенский же не сомневался в подлинности Миланского эдикта (Успенский Ф.И. История византийской империи. С. 63-64).

Ф.А. Терновский и П.В. Гидулянов считали, что полный текст эдикта не сохранился, но общие его положения отражены в указе, приведенном Лактанцием (Терновский Ф.А. Грековосточная церковь… С. 11; Гидулянов П.В. Восточные патриархи… С. 17).

А.П. Лебедев отождествлял с Миланским эдиктом текст, приведенный у Лактанция (Лебедев А.П. Эпоха гонений… С. 297-299).

В.В. Болотов считал эдикт сохранившимся полностью в переводе Евсевия: «эдикт сохранился лишь в виде послания президу Вифинии; дело касается лишь формы эдикта, а никак не его содержания. В таком виде получили послание и все президы, а не один вифинский». Очевидно, признается лишь незначи­тельное изменение документа со стороны формы, но в каком именно виде он мог быть издан в Милане, не разъясняется (Бриллиантов А.И. Император Константин… С. 65).

С точки зрения А.И. Бриллиантова, текст документа, приведенный Евсевием, представляет собой перевод составленного в Милане документа, где он был издан как закон для области Лициния, и в таком виде отправлен Максимину. Последний его отверг, но после того, как Лициний в 313 г. стал правителем всего Востока, эдикт был обнародован и получил общее значение. Именно поэтому Евсевий помещает его в середине X книги. Форма письма к магистрату объясняется тем, что он предназначался ближайшим образом только для области Лициния, а для Максимина служил проектом постановления для его области. Из разъясне­ния Бриллиантова следует, что закон о христианах не только был составлен Константином и Лицинием в Милане, но изложен там письменно и послан на Восток, «каков бы ни был его действительный вид» (Бриллиантов А.И. Указ. соч. С.72-84).

М.Э. Поснов отклонения «Евсевиева» списка от «Лактанциева» объяснял тем, что Евсевий имел под рукой подлинный Миланский эдикт. Несоответствие же между упоминанием и собственно изложением указа в «Истории» Евсевия, со ссыл­кой на Э. Шварца, обосновывал историей ее издания. Второе издание «Цер­ковной истории» Евсевия, заканчивающееся IX книгой, появилось в 315 г. и оканчивалось тем собранием документов, которое впоследствии автор помес­тил в середине X книги. Здесь первое место принадлежало именно Миланско­му эдикту, который был издан в начале 313 г. (первое издание «Истории» в 312-313 гг. завершалось VIII книгой) (Поснов М.Э. История христианской церкви С. 254-255).

Христианство, по выражению А.П. Лебедева, яв­ляется «главным объектом», который император имеет цель «облагодетель­ствовать», остальные культы он «только терпит» (Бриллиантов А.И. Император Константин… С. 302-30). Более того, предоставле­ние христианству первенствующего положения в ряду прочих религий со­вершается при заметном попрании прав и привилегий последних. Это озна­чает радикальное изменение точки зрения государства на религию. Констан­тин законодательно закрепляет универсальный характер христианской рели­гии. Новое понятие находит выражение в новом термине — corpus christianorum, включающем всех христиан, без различия конфессиональных от­тенков. Этим актом христианству «как вселенской церкви открывался широ­кий простор для цивилизующей деятельности» (Лебедев А.П. Эпоха гонений… С. 306-307).

Действия Константина в пользу христианства после 313 г. являлись вто­рым рядом доказательств христианской направленности Миланского эдикта (Там же. С. 309). Характерно развитие этой линии в статье, посвященной Константину Вели­кому.

Заложенные Миланским эдиктом «прочные основания торжества христианства и церкви над язычеством», окончательно были осуществлены к 323 г., когда Константин «став едино­державным правителем, довершил начатое им дело утверждения христианства в греко-римском мире» (Лебедев А.П. Константин… // Христианское чтение. СПб. 1912. № 7. С. 829).

Ряд историков рассматривали Миланский эдикт как провозглашение свободы вероисповедания, или более широко — свободы совести. Такую точку зрения на Миланский эдикт обосновывали французские исследователи Беньо и Шатэль (Beugnot. Histoire de la destruction du paganisme. T. 1. Paris. 1835. P. 73-74; Chastel. Histoire du christianisme. T. 1. Paris, 1881. P. 78), а в отечественной науке конца XIX в. этому мнению прямо следовали В. Кипарисов, Ф.А. Терновский, П. Лашкарев, Ф.А. Курганов (Кипарисов В. О свободе совести. Опыт исследования вопроса в области истории церкви и государства с I по IХ вв. М., 1883. С. 149; Терновский Ф.А. Грековосточная церковь…С. 11; Лашкарев П. Отношение… С. 61-63; Курганов Ф.А. Отношения… С. 14-15; Курганов Ф.А. Император Константин… С. 283).

И.С. Бердников находил в эдикте утвержде­ние двоеверия: он «…поставил христианство наряду с язычеством; … при­знал государство римское двоеверным, стоящим под покровительством Бога христианского и богов языческих» (Бердников И.С. К вопросу о государственном положении религии // Православный Собеседник. 1881. Т. III. С. 37).

Н.Ф. Чернявский усматривал в Миланском эдикте провозглашение свободы совести и начало паритета религий (Чернявский Н.Ф. Император Феодосии Великий и его царствование в церковно-историческом отношении.
Сергиев Посад, 1913. С. 566).

В.В. Болотов утверждал, что «ясный и точный» текст эдикта не дает возмож­ности говорить о провозглашении христианства государственной религией. Смысл и значение эдикта 313 г. — в провозглашении религиоз­ной веротерпимости. Эдикт дал свободу всему населению империи держать­ся своей религии, при этом не стеснил привилегии язычников и открыл возможность перехода не только в христианство, но и в другие, языческие культы. Тот факт, что в эдикте особое внимание уделялось христианству, объясняется необходимостью создания ему равных прав с язычеством после перенесенных гонений. Этим продиктовано распоряжение Константина - возвра­тить христианам отнятые имущества и закрепить права на владение ими. Эдикт, по мнению Болотова, ничего не обещал христианству, «кроме равенства с другими религиями, кроме свободы исповедания», и это еще нисколь­ко не объясняло того, что Константин встал на сторону христианства Болотов В.В. Лекции… Т. 3. С. 31-32). Разу­меется, язычество неизбежно понесло потерю: теперь нельзя было привле­кать к исполнению религиозных языческих обязанностей лиц того не же­лающих (Болотов В.В. Лекции… Т. 3. С. 31-32). Но свободу язычников Константин ограничивал только в некоторых ее проявлениях. Таким образом, положение религии при Константин Вели­ком, на основе Миланского эдикта, расценивается Болотовым как «Paritat» - равенство между религиями (Там же. С. 33-34.).

Того же взгляда на значение Миланского эдикта придерживался А.А. Спасский. Причем принцип «религиозного паритета», провозглашенный эдиктом в религиозной политике, Спасский применял и к области идеологии, полагая, что Константин пытался создать новое мировоззрение, возвышаю­щееся над язычеством и христианством, примиряющее и удерживающее их в законном паритете (Спасский А.А. Обращение императора… С. 62-64.). Позднее, в своей диссертации, Спасский обращал вни­мание на место Миланского эдикта в истории отношений церкви и государ­ства. Предоставив христианству статус дозволенной государством религии, Константин разрушил вековой принцип римской религиозной политики и создал почву для последующих, «обоюдовыгодных отношений церкви и го­сударства» (Спасский А.А. История догматических движений… С. 129.).

Необходимо заметить, что Болотов и Спасский не разводили юридического значения понятий «веротерпимость» и «свобода совести» при определении смысла Миланского эдикта, подразумевая, вероятно, что одно невозможно без другого. Принципиальное разделение этих понятий при определении ха­рактера отношений церкви и государства было осуществлено в историогра­фии начала второго десятилетия XX в. в свете разрабатывавшихся в России либеральных реформ на базе принципа «свободы совести».

Исторический пример Миланского эдикта как первого законодательного акта религиозной веротерпимости послужил для профессора церковного пра­ва И.С. Бердникова основанием для критики новых законопроектов прави­тельства России по религиозным вопросам в начале XX в. (Бердников И.С. Наши новые законы и законопроекты о свободе совести. М., 1914.). Бердников дока­зывал, что принцип «свободы совести» не приемлем для России, так как в ее законодательстве господствующей религией в государстве определено хри­стианское православное исповедание и главный принцип отношения к дру­гим религиозным исповеданиям – веротерпимость (Там же. С. 3-4.). Ссылаясь на пример Ми­ланского эдикта, Бердников оппонирует Беньо и Шателю тем, что вся сово­купность отношений Константина к христианству была построена на прин­ципе веротерпимости, при возвышении христианства на степень государст­венной религии. Характерно, что главным научным авторитетом для Берд­никова в определении значения Миланского эдикта выступает А.П. Лебедев. При преемниках Константина система, основанная Миланским эдиктом, по мысли Бердникова, претерпевала изменение в направлении стеснения языче­ства, ересей и сект, но в общем виде продолжала действовать и в России вплоть до XVIII в. как наиболее разумное средство регулирования отношения к иноверию в условиях христианской государственности (Там же. С. 228-232.).

Публицистический характер работы, конечно, не предполагал серьезного исследования проблемы Миланского эдикта, но продемонстрировал ее акту­альность не только для научно-академической области, но и для обществен­но-политического сознания и законотворчества России начала XX в.

Вернемся в сферу строго научных интересов. Наиболее фундаментальное исследование проблемы Миланского эдикта в российской церковной исто­риографии начале XX в. было осуществлено А.И. Бриллиантовым. Его моно­графия «Император Константин Великий и Миланский эдикт 313 года» до сих пор является непревзойденным по глубине и основательности исследованием религиозной политики Константина Великого. Проблема Миланского эдикта занимает центральное место в этом труде и подвергается системати­ческому изучению. В первую очередь, рассматривается вопрос об издании и подлинном облике Миланского закона (Бриллиантов А.И. Император Константин Великий… С. 64-100.). Затем формулируется проблема юридического смысла и исторического значения Миланского эдикта, разде­ленная на две составляющие: а) Миланский закон с точки зрения его отно­шения к предыдущей эпохе (с тем, чтобы установить, каково было de jure и de facto положение в империи христианства до издания эдикта: «тогда мож­но видеть, что нового было привнесено его изданием») (Там же. С. 105-143.); б) Миланский эдикт с точки зрения его отношения «к дальнейшим законодательным актам и во­обще действиям государственной власти, касающихся положения в государ­стве церкви».

Благодаря такой методической постановке вопроса, исследование осуще­ствлялось в широком историко-генетическом ключе. В результате было сформулировано авторитетное суждение о смысле и значении Миланского эдикта в контексте исторической обстановки его появления, осуществления, а также результатов. Перед нами классическое решение исторической проблемы историческими же методами (историко-генетическим, историко-сравнительным, историко-типологическим, историко-аналитическим). Напомним, что упомянутым разделам исследования предшествовали историо­графический обзор, обстоятельное источниковедческое исследование и глава об обращении Константина Великого в христианство (Там же. С. 143-159.). Значение Миланского эдикта по отношению к предшествующей ему эпохе выявлялось на фоне бесправного положения христианства в Римской империи. Если эдикт Галерия (311 г.) дал христианам право на существование со значительными ограничениями, то Миланский закон их устранил, предоста­вив всем свободу «следовать той религии, кто какой хочет» (Там же. С. 126.).

Миланского эдикта заключается не только в декларации свободы совести, но и в определении юридического статуса церкви. С точки зрения римского права вопрос о юридическом статусе христианина решался через его принад­лежность к церкви, то есть вопрос о личной свободе христиан напрямую связан с вопросом об отношении государства к церкви (Бриллиантов А.И. Указ. соч. С. 126-127.). Именно этот аспект не был вынесен в сферу законодательства вплоть до Миланского эдикта. Эдикт Галерия, разрешив христианство, не признавал в церкви юридического лица, что вполне согласовывалось с его намерением не создавать удобных условий для дальнейшего развития церкви (Там же. С. 131-134.).

Определив, таким образом, центральное значение эдикта, Бриллиантов со­средоточился на интерпретации его юридического содержания. С этой точки зрения ключевое значение имеет та юридическая квалификация, в которой выступает факт возвращения христианским общинам их имущества. Упот­ребляя для именования христианских общин такие юридические термины как «persona», «corpus», «jus corpus eorum», законодатель утверждает юридиче­скую правоспособность христиан как корпорации на владение имуществом. Этим признается юридическое бытие церкви в империи — в лице составляю­щих ее отдельных общин на основе норм римского корпоративного права.

Юридическое признание христианства совершается Миланским эдиктом на фоне провозглашения религиозной свободы (но не веротерпимости). Это совершенно особенное, не античное, христианское по своей сути начало, устраняет вообще государственную религию. Христианству Константин по­кровительствует, но распространенное мнение, что христианская религия возведена им на степень государственной, Бриллиантов считал несостоятель­ным. При Константине утвердилась «тонко продуманная система паритета», при частном покровительстве его церкви (Там же. С. 146.). Именно поэтому в эдикте нет раз­личия между кафолической церковью и сектами. В условиях провозглашения всеобщей религиозной свободы, было бы «непоследовательно и несвоевре­менно настаивать на таком различении». Отсюда вопрос о сектах выходит за пределы «Миланской конституции», хотя сам Константин, говоря о христи­анской церкви, вероятно, имел в виду именно кафолическую церковь (Бриллиантов А.И. Указ. соч. С. 158).

Таким образом, признание за христианской церковью статуса юридическо­го лица наряду с провозглашением религиозной свободы создавало совер­шенно новое в юридическом отношении положение для христианства в им­перии. Следовательно, определение Миланского эдикта как границы двух ис­торических периодов в полной мере отражает его историческое значение (Там же. С.141-142).

Понимание Миланского эдикта как нового, неизвестного древнему миру принципа отношений государства и религии, уже существовало в отечест­венной историографии. Его высказывали Лебедев, Болотов, Спасский, хотя они по-разному оценивали основной смысл эдикта. Но настоящий научный вес обоснование церковно-исторического значения Миланского эдикта при­обрело в исследовании Бриллиантова, благодаря исторической основательно­сти, подкрепленной анализом юридического смысла документа. Кроме того, Болотов, к примеру, говорил о веротерпимости Миланского эдикта, тогда как понятие «религиозной свободы» значительно шире и имеет, как подчер­кивал Бриллиантов, иное юридическое звучание и гораздо более серьезные последствия.

М.Э. Поснов в своей работе, подводившей итог церковно-исторических исследований в отечественной историографии, при оценках Миланского эдикта и определении его места в религиозной политике Константина Вели­кого полностью присоединялся к концепции А.И. Бриллиантова. Мнение Ле­бедева, что этим эдиктом «христианство объявлено стоящим во главе всех ре­лигий, провозглашено единственной религией», он называл не соответствую­щим тексту Миланского эдикта и обстоятельствам его происхождения (Поснов М.Э. История христианской церкви… С. 256-257).

Таким образом, в российской церковной историографии утвердилось то самое суждение о Миланском эдикте, которое начинал разрабатывать В.В. Болотов. В исследовании его ученика и преемника — А.И. Бриллиантова - оно обрело прочный научный статус. Нельзя не отметить на примере изучения проблемы Миланского эдикта красноречивой тенденции развития историче­ского метода в церковной историографии: от полупроизвольной интерпрета­ции текста эдикта Лебедевым, через раскрытие его непосредственного со­держания Болотовым, - к исследованию Бриллиантова, где глубокий источ­никоведческий анализ и детальное исследование исторических обстоятельств издания эдикта позволили определить его юридическое значение и место в религиозной политике Константина Великого.

Историки-византинисты не так много места в своих трудах уделяли анали­зу Миланского постановления, хотя признавали его всемирно-историческое значение. Ф.И. Успенский лаконично оценивал Миланский эдикт как провоз­глашение веротерпимости, в силу которого «христианство объявлено равно­правным с язычеством и уничтожены все Диоклетиановы постановления». А.А. Васильев, как говорилось выше, отрицал существование Миланского эдикта в качестве отдельного документа. Однако, ссылаясь на работу Брил­лиантова, именно с инициативой и деятельностью Константина он связывал уравнение прав христианства с язычеством и, как следствие - придание ему нового юридического статуса. Таким образом, светские историки в данном вопросе присоединялись к наиболее авторитетному научному суждению, вы­работанному в церковной историографии.

Итак, Миланский эдикт явился важнейшим этапом религиозной политики первого христианского императора. Программным содержанием этого доку­мента во многом обуславливалась, в понимании историков, дальнейшая ре­лигиозная политика Константина Великого.

Истинное значение Миланского эдикта, на наш взгляд, состоит в самом факте изменения религиозной политики Римской империи, которая теперь поворачивалась от конфронтации с христианством к сотрудничеству с ним. И настоящие условия для христианизации обеспечивал не столько сам Миланский эдикт, как таковой, сколько последующие меры Константина и его последователей, причем, не столько по его реализации, сколько по его дальнейшему развитию. Именно эти меры, а не сам эдикт, как, впрочем, и не факт «обращения» Константина, следует поставить в заслугу этому императору, открывшему дорогу христианизации Римской империи.

Список литературы

Болотов В.В. Лекции по истории древней Церкви: Репринт.изд. В 4 тт. - М., 1994.
Буассье Г. Падение язычества. Исследование последней религиозной борьбы на Западе в IV в. / Пер. с франц. под ред. и с пред. М.С.Корелина. - М.: Солдатенков, 1892.-XXII, 584 с.
Георгиева И. Константин Великий - император и святой // Славянские этюды. - М., 1999.-С. 161-170.
Голубцова Н.И. Идеологическая борьба в Риме на рубеже 1V-V вв. // Из истории социально-политических идей. Сб.статей к 75-летию акад.В.П.Волгина. - М.: изд-во АН СССР, 1955. - С.59-75.
Гуревич А. Время Константина в освещении современной буржуазной историографии // ВДИ. - 1954. № 1. - С.92-100.
Коржева К.П. Проблемы первохристианства в советской историографии // ВИ. -1982. №1.-С.67-81.
Кривушин И.В. История и народ в церковной историографии V века: Учеб. пособие / Иваново: Иван. гос. ун-т, 1994. - 100 с.
Кривушин И.В. Ранняя византийская церковная историография. - СПб.: Алетейя, 1998.-254 с.
Лебедев А.П. Эпоха гонений на христиан и утверждение христианства в греко-римском мире при Константине Великом. - М.: Спасо-Преображенский Валаамский Ставропигиальный монастырь, 1994. - 399 с. - (Церков.-ист. б-ка) Репринт, воспроизведение изд.: СПб.: Тузов, 1904.
Лебедев А.П. Церковная историография в главных ее представителях с IV до XX в. / Под ред. М.А.Морозова. - СПб.: Алетейя, 2000. - 476 с.
Поснов М.Э. История христианской церкви (до разделения церквей - 1054 г.). - Киев: «Путь к истине», 1991. - 614 с. (репринт издания: Брюссель, 1964).
Рудоквас А.Д. Религиозная политика императора Константина Великого:
Автореферат дисс.. .канд.ист.наук. - СПб., 1996. - 24 с.
Рудоквас А.Д. О законодательстве против язычества императора Константина
Великого // Античный мир. - СПб., 1998. - С. 377-393.
Свенцицкая И.С. Раннее христианство: страницы истории. - М.: Политиздат, 1987.-336 с.
Свенцицкая И.С. Особенности религиозной жизни народных масс в азиатских провинциях Римской империи (II-III вв.): язычество и христианство // ВДИ. - 1992. №2.-С.54-71.
Удальцова З.В. Церковные историки ранней Византии//ВВ.- 1982.- Т.43.- С.3-21.
Бриллиантов А.И. Император Константин Великий и Миланский эдикт 313 года. С. 64-70;
Поснов М.Э. История христианской церкви. С. 254-255.

 
Источник:

Дрязгунов К. В.
Специально для проекта «Римская Слава».
Использование данного произведения возможно только с письменного разрешения автора.